?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Добрый вечер, друзья! Спешу вас поздравить сквозь километры, города и страны!...
amok1
Добрый вечер, друзья! Спешу вас поздравить сквозь километры, города и страны! Нет, вправду уже ёлка? Новый Новый Год, новая зима, новая страница...Дай Бог всем хорошим людям, чтобы на страницах их Книг Судеб было побольше хороших записей. И чтобы не стирались те, которые важны и дороги, не скрывались в глубинах памяти лица и даты, не перечёркивались любимые имена. Интересно, эти наши Личные книги уже тоже стали электронными?..И пусть у мироздания свой юмор, свои законы, свои решения, но мы-то тоже можем влиять: помнить, любить, надеяться, дорожить совместным прошлым и верить в совместное будущее.
А так да - ёлки, подарки, мандариновые корки повсюду. Я не люблю Новый Год-за всё это вымученное многодневное веселье и ничегонеделание, за унылый телевизионный комплексный набор, за эти обязательные обжорства, за эти пустые обещания. Я люблю Новый Год-за его детское ощущение праздника, за ожидание звонков и поздравлений от близких, за возможность признаться им в любви лишний раз и пожелать счастья. И за возможность загадать желание, которое непременно сбудется.
На то оно и даётся нам, новогоднее чудо.
С Новым годом, мои друзья! Пусть в мешке с подарками будут не только материальные, но и НАСТОЯЩИЕ радости!
-a6V8YHmbZQ (700x463, 124Kb)

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


Без заголовка
amok1
Александр Гутин

ЛИВЕНЬ.

Лучше всего засыпать в ливень.
Когда дома тепло, особенно под одеялом.
Когда телевизор выключен, отложено чтиво,
когда из общего "много" нужно так мало.
Когда тяжелые капли по стеклу барабаня,
рисуют на подоконнике прозрачные лужи.
А в окне от дождя не увидеть зданий,
которые, в общем-то и видеть не нужно.

А еще желательно, чтоб это было летом.
В пору тепла и в сезон позитива.
Как проходящее зло перед светом.
Это ли ни чудо, это ли ни диво?
А еще чтобы кто-то сопел бы рядом.
И хочется, чтобы любимый кто-то.
Барабанит дождь. Знать кому-то надо,
знать кому-то печаль, знать кому-то забота.

На столе с половинкою яблоко, чашка,
ноутбук с недописанным очень важным.
Барабанит в окно летний дождь-барабашка
и к стеклу языком прилипает влажным.
Дождь вышивает иглой на пяльцах
свет городских светло-желтых окон,
Смотрит на то, как кручу я пальцем
твой цвета ночи упрямый локон.

Многоцветье томов запыленной полки,
под диваном храпят, притомившись тапки.
Фотография дочки, катушки, иголки,
ножницы, ножики, ручки, закладки.
Лучше всего засыпать в ливень.
От грохота капель тяжелых оглохнуть.
Еще я хочу помереть красиво.
Чтоб в ливень уснуть и во сне подохнуть.

Легким журавликом белым бумажным
я полечу в облака, как птица.
Чтобы дождем выпасть вниз однажды,
листком земляничным на свет родится.
Капли стекут со стекла покоем,
контур очертят твой веткой ивы,
Спросишь сквозь сон: -Это что такое?
-Спи- я отвечу- Всего лишь ливень...

Всего лишь ливень...
43607029_1857006884354122_5252379673089802240_n (700x468, 57Kb)

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru


Варлам Шаламов - Александру Солженицыну: "Даже часа не надо быть человеку в лагере"
amok1
Это письмо Варлам Шаламов написал Александру Солженицыну в ноябре 1962 года. В нем речь идет, главным образом, о повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича», опубликованной в 11-м номере журнала «Но­вый мир» за 1962 год. Текст письма цитируется по изданию: Шаламов В.Т. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6: Переписка / Сост., подгот. текста, прим. И. Сиротинской. - М.: Книжный Клуб Книговек, 2013.

В.Т. Шаламов - А.И. Солженицыну
Ноябрь, 1962 г.

Дорогой Александр Исаевич! Я две ночи не спал - читал повесть, перечитывал, вспоминал... Повесть - как стихи - в ней все совершенно, все целесообразно. Каждая строка, каждая сцена, каждая характеристика настолько лаконична, умна, тонка и глубока, что я думаю, что «Новый мир» с самого начала своего существования ничего столь цельного, столь сильного не печатал. И столь нужного - ибо без честно­го решения этих самых вопросов ни литература, ни об­щественная жизнь не могут идти вперед - все, что идет с недомолвками, в обход, в обман - приносило, прино­сит и принесет только вред. Позвольте поздравить Вас, себя, тысячи оставшихся в живых и сотни тысяч умерших (если не миллионы), ведь они живут тоже с этой поистине удивительной по­вестью. Позвольте и поделиться мыслями своими по поводу и повести, и лагерей.

Повесть очень хороша. Мне случалось слышать от­зывы о ней - ее ведь ждала вся Москва. Даже позавчера, когда я взял одиннадцатый номер «Нового мира» и вышел с ним на площадь Пушкинскую, три или четыре человека за 20-30 минут спросили: «Это одиннадцатый номер?» - «Да, одиннадцатый». - «Это где повесть о лагерях?» - «Да, да!» - «А где Вы взяли, где купили?» Я получил несколько писем (я это говорил Вам в «Новом мире»), где очень-очень эту повесть хвалили. Но только прочтя ее сам, я вижу, что похвалы преуменьшены неизмеримо. Дело, очевидно, в том, что материал этот такого рода, что люди, не знающие лагеря (счаст­ливые люди, ибо лагерь - школа отрицательная - даже часа не надо быть человеку в лагере, минуты его не видеть), не смогут оценить эту повесть во всей ее глубине, тонкости, верности. Это и в рецензиях видно, и в симоновской, и в баклановской, и в ермиловской. Но о рецензиях я писать Вам не буду.

Повесть эта очень умна, очень талантлива. Это - лагерь с точки зрения лагерного «работяги» - который знает мастерство, умеет «заработать», работяги, не Це­заря Марковича и не кавторанга. Это - не «доплывающий» интеллигент, а испытанный великой пробой крестьянин, выдержавший эту пробу и рассказывающий теперь с юмором о прошлом. В повести все достоверно. Это лагерь «легкий», не совсем настоящий. Настоящий лагерь в повести тоже показан, и показан очень хорошо: этот страшный ла­герь - Ижма Шухова - пробивается в повести, как белый пар сквозь щели холодного барака. Это тот лагерь, где работяг на лесоповале держали днем и ночью, где Шухов потерял зубы от цинги, где блатари отнимали пищу, где были вши, голод, где по всякой причине заво­дили дело. Скажи, что спички на воле подорожали, и заводят дело. Где на конце добавляли срока, пока не выда­дут «весом», «сухим пайком » в семь граммов. Где было в тысячу раз страшнее, чем на каторге, где «номера не ве­сят».

На каторге, в Особлаге, который много слабее на­стоящего лагеря. В обслуге здесь в/н надзиратели (надзиратель на Ижме - бог, а не такое голодное создание, у которого моет пол на вахте Шухов). В Ижме". Где ца­рят блатари и блатная мораль определяет поведение и заключенных, и начальства , особенно воспитанного на романах Шейнина и погодинских «Аристократах». В ка­торжном лагере, где сидит Шухов, у него есть ложка, ложка для настоящего лагеря - лишний инструмент. И суп, и каша такой консистенции, что можно вылить через борт, около санчасти ходит кот - невероятно для настоящего лагеря - кота давно бы съели. Это грозное, страшное былое Вам удалось показать, и показать очень сильно, сквозь эти вспышки памяти Шухова , воспоми­нания об Ижме.
Read more...Collapse )